Изнанка. Как и зачем изучать комиксы?



Прелесть гуманитарной науки в том, что с её помощью можно изучать что угодно. Например, выпускники исторического факультета СПбГУ Алексей и Анастасия Павловские всерьёз занимаются изучением комиксов. Корреспондент TNR побеседовал с учёными об их проекте и влиянии комиксов на жизнь.

Алексей и Анастасия Павловские – организаторы проекта «ComixStudies: Наука о комиксах». Изначально этот проект по исследованию комиксных форм зародился в недрах исторического факультета СПбГУ зимой 2015 года, но быстро перетёк в Библиотеку комиксов в Петербурге, где в рамках проекта организовано уже четыре конференции исследователей комиксов, в декабре этого года пройдёт пятая.

Скажите, что такое вообще «ComixStudies»?

Comics studies – это научное направление, которое объединяет специалистов из самых разных дисциплин, это зонтичный бренд для всех, кому комиксные формы интересны с научной точки зрения.

В этом плане комиксологом может быть кто угодно: историки, филологи, философы, культурологи, искусствоведы, антропологи, психологи, педагоги и арт-критики (список можно продолжить) ― комикс одинаково принадлежит нам всем и по форме, и по содержанию.

Только исследуем мы его по-разному и методология разная. И как ни парадоксально, встаёт вопрос – а что мы исследуем? Что такое «комикс» вообще и в частности?

«Комикс» — это дискурс. Нужно понимать, что в разное время под словом «комикс» понимались разные вещи.

Более того, «комикс» — это не единственное слово, которым можно обозначить то, что по-русски звучало бы как «рисованная история» или «история в картинках» (что не cовсем верно, потому что «комиксы» необязательно надо рисовать, чтобы получить «комикс»). Bande dessinée во Франции и Бельгии, fumetti в Италии, tebeo в Испании, манга в Японии и маньхуа в Китае — это национальные названия того, что россияне привыкли называть комиксом. В этом случае, мы заимствовали название у американской традиции. Теперь для многих людей в нашей стране весь «комикс» прочно и ошибочно ассоциируется с одной Америкой.

Where-to-start-reading-Daredevil-Comics-Daredevil-1

Само слово «комикс» ― это сокращение от «comic strip», понятия конца XIX века. До 30-х гг XX века «комикс» воспринимался как серия картинок в газете. «Газетный» дискурс сменился с концепцией «comic book», когда издатели стали выпускать сериальные журналы комиксов (Супермен, Бэтмен, Чудо-женщина и др.). Следующей ступенькой стали графические романы, представлявшие собой не сериальный комикс, а относительно большое законченное произведение. Сам бренд «графический роман» популяризировал в 70-ых Уилл Айснер, но эта форма комиксного повествования существовала и раньше).

После Второй мировой войны, комиксы становятся объектом изучения учёных. Происходит то, что можно назвать семиотическим поворотом в изучении комиксов ― рождением комиксологии. Пишутся диссертации, организовываются конференции. И в это вовлечены такие серьёзные люди, как Умберто Эко. Они воспринимают комикс серьёзно и стараются вывести его из маргинального пространства.

9b-34459[1]

У первых исследователей возникает вполне закономерная идея о том, что комикс ― в первую очередь, не истории для детей и дураков про сверх-людей в трико, а средство сообщения, общая форма. Повествовательная форма, которая представляет собой сочетание изображений друг с другом, изображения с текстом. То есть, комикс существовал «всегда», просто люди это не сразу поняли. Только спустя 10-15 тысяч лет.

Если бы вы в 30-е годы сказали, что «комикс» можно найти абсолютно в любой эпохе, ваш собеседник повертел бы пальцем у виска и спросил бы: «Не много ли вы думаете об этой детской пустяковине?»

Но, как пел Нобелевский лауреат Боб Дилан, «времена меняются», и в последние лет пятьдесят ситуация изменилась. Человек, читающий сейчас наиболее известных комиксологов уровня Уилла Айснера, Скотта Макклауда и Терри Гроенстина (или польских комиксологов, которые ничем не хуже, но менее известны в силу того, что мало кто знает польский), приходит к выводу, что «комиксом» можно назвать всё. Буквально всё, от наскальной живописи и египетских рисунков до лубка, диафильма, комиксов про Микки Мауса и мемов про кантриболс в Интернете. Этот общий подход освободил комикс от «снижающих», «профанных» ассоциаций, что, конечно же, хорошо. Но как бы это ни было хорошо, это не значит, что для историка — это не полный абсурд.

То есть «комикс» как понятие не совсем адекватно для анализа, верно?

Для исторического анализа ― да. В глазах историка поиск аналогий к чему бы то ни было в прошлом ничем хорошим не заканчивается. И дело не в том, что определение комикса, которое Макклауд дает в своей работе «Понимании комикса» (Understanding Comics), как-то неверно с понятийной точки зрения. С семиотикой «комикса» всё в порядке. Непорядок с тем, что семиотическая схожесть становится определяющим признаком, чтобы судить о biblia pauperum (Библия бедных) и интернет-мемах как об одном и том же. Короче говоря, вещи которые похожи на комикс не всегда являются комиксом. Не все комиксы одинаково полезны.

Безудержное желание окончательно решить, то же такое «комикс» «на самом деле», лишает исследователей реального «понимания комикса». Того, что под этим словом скрываются разные практики, мышление и материальность текста.

Категория «комикс» — это концепт, который значит только одно: это «сочетание». Сочетание слова и изображения, изображения и изображения (а также слова и слова, кадра с кадром).

«Комикс» как нечто универсальное наталкивается на протест историка, который хочет видеть за ним различное. И в этом случае категория «комиксные формы», которые я определяю не как «сочетание», а как «практики сочетаний», оказывается более полезным. Полезным для того, чтобы понять ту мысль, что житийная икона, журнал комиксов и интерактивный веб-комикс – это не только комиксный язык, но ещё и разные средства сообщения.

Комиксный язык существовал всегда. Но это не значит, что он был одним и тем же и использовался одинаково. Комикс — это форма подачи информации, как книга, кино или музыка. Эта форма меняется в зависимости от контекста. Но эти формы бывают разные.

Один из глупых вопросов, которые обычно задают комиксистам и исследователям комикса: «А комикс — это больше литература или изобразительное искусство?» На это можно ответить только одно: комикс — это комикс, это отдельное средство сообщения. И о нем нельзя судить по другим медиумам.

Если обращаться к комиксу как к дискурсу, то возникает один момент. Систему понятий, смыслы и многое другое можно строить, конструировать. Прилагаете ли вы, как учёные усилия для вот такого конструирования? Стараетесь ли вы поменять представления людей о комиксе, лишить их ложных стереотипов?

Этим летом мы с Анастасией устроились в магазин комиксов «Апельсин», отчасти для того, чтобы понять, кто же в России читает комиксы. И тут надо избавлять российское население от гендерных, возрастных и интеллектуальных стереотипов по поводу тех, кто реально читает комиксы.

Комиксы читают все: мальчики, девочки, подростки, старики, военные, психологи, полицейские, слесари и другие. И не факт, что полицейские читают только «Майора Грома».

Но дело тут не в том, кто читает, а какой шок испытывают те, кто до этого не читал. Люди, считающие, что комикс и супергероика — это одно и то же, полны невежества и позитива. После просветительского общения со мной и Настей они узнавали, что комиксы — это ещё, оказывается, Хиросима и Холокост. Конечно, это жестокое обращение продавца комиксов с покупателем, но «Маус» и «Босоногий Гэн» — самый простой способ перевернуть у обывателя представление о комиксном искусстве, который думает, что история априори становится смешной и несерьёзной, если обернуть её в комиксную форму.

hpcover.scaled[1]

Для многих людей существует немотивированное табу на какие-то темы. Например, что про холокост нельзя рисовать комиксов, потому что это недостойная форма для такого события. Комикс «Маус» успешно справляется с разрушением таких табу.

Первый шок, который испытывает человек, столкнувшийся с комиксом, это то, что комикс — это не только смешно, но и трагично. Второй шок — то, что комикс — это нормально.

cyanide-and-happiness-komiksy-2817075[1]

«Нормально» в том смысле, что необязательно быть профессиональным комиксистом, чтобы создать комикс — культура фэнзина (и «цифрового фэнзина», если так, вообще, можно выразиться) говорит нам об этом. Люди, которые в школьные годы зарисовывали комиксами целые тетрадки, как-то забыли, что комикс — это просто письмо. С его помощью можно передавать любые сообщения. Необязательно высокохудожественные. То, что выпускник школы умеет соединять слова в предложения, предложения в абзац, а абзац в текст, не делает его Львом Толстым. Он просто умеет писать, но это уже важно.

На мой взгляд, однажды владение комиксным письмом будет считаться нормой грамотности, как умение читать и писать. Советую учителям ИЗО начать подготавливать к этому своих учеников. «Культуре тетрадок» пора выходить из тени. Комиксу пора становится нормой.

Комикс необязательно должен быть художественным. Почему бы ему не быть научным? Почему бы науке не становится более «комиксной»? Несколько месяцев назад я решил провести эксперимент и сделать такой научный комикс. Он был посвящён Корнею Чуковскому и комиксофобии в Советском Союзе. Мне хотелось показать, что научная статья может иметь разные формы, и в том числе комиксные.

В СССР комиксы критиковали, как буржуазно-дегенеративную паралитературу. Что забавно, в СССР официально не продавались американские комиксы, и поэтому многие люди могли и не знать, что это такое. По сути, Чуковский и последующие авторы критиковали абстракцию.

В то же время в самом СССР было большое число комиксных форм, как правило, в детских журналах типа «Мурзилки» и «Веселых картинок» — правда, они не назывались тогда комиксом. Говорить о том, что в СССР и до СССР был «комикс», начали только в 1990-е годы. И то стали говорить не все – писатель Виктор Ерофеев писал о том, что «100 лет истории комиксов прошли мимо России», что, конечно, не так.

1417622366_659107526[1]

Хороший пример обращения научного текста в комиксную форму является адаптация книги Фридриха Энгельса «Происхождение семьи частной собственности и государства», которую выпустили в 1991 году в Москве. В ней от лица Фридриха Энгельса рассказывается увлекательная история того, как проходило становление института семьи, государства, частной собственности, и как это создало тот мир, в котором мы сейчас живём. Этот комикс ―отличный пример того, как можно представить достаточно сложный концепт в доступной форме. Конечно, чтения оригинала это не заменит, однако может дать стимул его прочитать, а также понять основные идеи.

У меня есть предположение, что историкам придётся осваивать комиксные формы, когда они захотят говорить о том, что мы называем «современностью». С появлением Интернета, цифровой камеры и социальных сетей произошло то, что я называю «великая источниковая революция».

Комикс-Бэтмен-Рыцарь-Аркхема-выпуск-2-часть-2-страница-8

Визуальных источников стало на порядки раз больше, чем за всю прошедшую историю человечества. Мы живём в настолько визуализированной культуре, что говорить о ней, не комментируя изображение, почти нереально. Комиксная форма оказывается удобной для того, чтобы анализировать и производить новые смыслы.  

Как развивается комикс и наука о комиксах в России на сегодняшний день?

Российский комикс точно перестал быть «диким». «Дикий век российского комикса» — это название, который придумал Михаил Заславский (один из участников комикс-студии «КОМ»), чтобы описать состояние, в котором находился русский комикс в конце 80-х и в 90-е. Современную ситуацию так уже не передать. Если в нашей стране есть «КомМиссия» и «Бумфест», «Комильфо» и «Бумкнига», если у нас есть Bubble, если у нас есть десятки, если не сотни магазинов комиксов по всей стране, если есть интернет-издания, пишущие только о комиксе, и гик-фестивали, где комикс занимает не последнее место (как «Старкон»), если у нас есть Библиотека комиксов в Санкт-Петербурге и Центр по изучению комиксов в Москве, то мы не можем назвать себя «дикими».

Конференции, посвящённые исследованию комиксов, начались в России только в этом году. То, что это произошло, говорит о качественном перевороте в отношении к комиксу в нашей стране. Когда учёные начинают заниматься изучением комикса и выносят свои изыскания в публичное пространство, комикс становится чем-то большим, чем он был до этого. Он становится глубже в силу того, что его хотят и могут понимать глубже — как нечто, что отсылает нас не только к красоте, но и к человеческому опыту во всем его многообразии.

maxresdefault[1]

«Наука о комиксах» — это конференция, которая пытается стать адекватной площадкой для всех российских исследователей, которым готовы взглянуть на комикс научно. Если бы не Юлия Тарасюк, куратор Библиотеки комиксов в Санкт-Петербурге, я не думаю, что у нас удалось бы создать эту площадку. Публичное пространство для академического обсуждения комикса — это очень важно для глубинного «понимания комикса»; о том, что такое пространство не появилось в России раньше, можно только сожалеть.

Литературный критик Василий Владимирский, в своём отзыве на первую комикс-конференцию «Науки о комиксах» в петербургской Библиотеке комиксов написал: «Вообще у Библиотеки комиксов в Санкт-Петербурге есть неплохие шансы со временем стать ядром, вокруг которого объединятся все исследователи Северо-Запада.»

Но кроме того, чтобы были конференции, важно, чтобы были научные тексты – сборники и монографии о комиксах. Пока что в России их немного: это лингвистические работы А. Сонина и Е. Козлова, написанные в конце 1990-х – начале 2000-х, сборник «Русский комикс» (2010) под редакцией Ю. Александрова и А. Барзаха, «Век супергероев» (2015) Д. Дмитриевой и сборник «Манга в Японии и России» (2015) под редакцией Ю. Магеры. Что касается зарубежных исследований русского комикса, то здесь стоит назвать монографию американского слависта Х. Аланиса «Komiks: Comic Art in Russia» (2010) (на следующей неделе он приедет к нам в Санкт-Петербург, и я надеюсь, что возьму у него большое интервью).

Если вы хотите узнать о том, как русские белоэмигранты создали в Сербии комикс-индустрию, читайте книгу сербского филолога И. Антанасиевич «Русский комикс Королевства Югославия» (2014).

Российские исследователи комиксов находятся в самом начале пути, если судить по вашим словам. Какие планы на будущее, как вы хотите развивать отечественные «ComixStudies»?

«Наука о комиксах» планирует выпускать сборники статей, посвящённые изучению комиксных форм — учитывая взрыв интереса к комиксу, в принципе, этот труд явно не будет напрасным. Помимо прочего, не хочется замыкаться в собственном комиксоведческом соку — «Наука о комиксах» старается сотрудничать с современными российскими комиксистами. Мы очень рады, что Дмитрий Яковлев откликнулся на наше предложение, и четвертая «Наука о комиксах» прошла в рамках юбилейного фестиваля «Бумфест», и у нас отметил двадцатилетие своей профессиональной комиксной деятельность такой замечательный художник как Алексей Никитин, автор знаменитой «Хармсиады».

harmsiada-23[1]

На данном этапе нашего развития нам необходимо создать идентичность исследователя комиксов. Потому что комиксы могут изучать как историки, так и философы, социологи, лингвисты и другие. У нас разная научная оптика для изучения комиксов. И это многообразие, конечно, обогащает нас междисциплинарным «пониманием комикса».

Посмотрите на свою «ленту» в социальных сетях — это же ваша история в форме комикса. Instagram в особенности — история в хронологическом порядке. Всё это в будущем станет объектом исследователей, и они должны будут находить способы обращаться с такой формой информации. Пока мы в процессе, и у нас ― большое будущее.

Вопросы: Влад Чертыков

Фото: fege.narod.ru, ytimg.com, arkham-knight.ru, pikabu.ru, fishki.net, dmitryshishkin.ru, geekcity.ru, сomicsia.ru



в центре внимания Вернуться на главную

цифра дня 3 года строили центральный участок Западного скоростного диаметра
цитата дня Нисколько не сомневаюсь, что гостям и без того у нас действительно и по-настоящему так весело, что желания вызывать ещё искусственную "радость" у них просто не возникает.
Магомед Даудов, спикер парламента Чечни