Театр

«Ограничения придумывем только мы сами»: Семён Александровский о новом спектакле

Опубликовано 06 февраля 2015 в 23:42
0 0 0 0 0

11 и 23 февраля на сцене ТЮЗа состоится премьера экспериментального спектакля «Рисунки на потолке» режиссера Семёна Александровского. Семён — номинант премии «Золотая маска» за работу режиссера в спектакле «Присутствие», один из участников «Группы юбилейного года» московского Театра на Таганке. У молодого режиссера за плечами уже множество отечественных и международных театральных фестивалей. Семён рассказал нам о своей последней работе, внежанровом театре и важности детских воспоминаний.

photo StepanKiyanov-5246

О спектакле

Скоро премьера вашего спектакля «Рисунки на потолке». О чем он? Чем он должен быть близок современному зрителю?

Он возник от идеи: мне захотелось сделать спектакль по детским воспоминаниям. Лично я очень плохо помню свое раннее детство, лет до семи. Почему так работает память? Мне бы хотелось помнить. Мне бы хотелось встретиться с собой, с тем собой, которого я вижу на детских фотографиях. Чтобы вот с тем человеком вступить в диалог, пообщаться. Из-за этого желания я решил делать спектакль по детским воспоминаниям актеров. Я вообще люблю работать с документами, с документальным материалом. Потому что документ обладает подлинностью. В нем есть какая-то магия. Документ — это отпечаток реальности, которой уже не существует.

Документ соотносится с театром? Ведь театр — это всегда условность.

В театре может произойти абсолютно что угодно. Нет ничего, что не соотносилось бы с театром. В начале работы мы просто встретились с ребятами, я пригласил какое-то количество молодых артистов. Адольф Яковлевич Шапиро, художественный руководитель театра, попросил меня встретится с ещё несколькими людьми, собралась команда, человек 10-12. Я рассказал им свою идею, предложил просто порассуждать, поразмышлять о детстве. Не стал делать никакого распределения ролей. Изначально не было пьесы, не было ничего, вообще никакого видения заранее, каким будет этот спектакль. Ну и мы просто собрались и разговаривали. А потом я предложил остаться в работе, тем кто захочет. Некоторые не пришли на следующую встречу — и это в порядке вещей. В итоге сформировалась команда из шести человек. С этой командой мы в течение месяца встречались и просто разговаривали. Что-то вспоминали, рассказывали, приносили какие-то детские вещи. Из всего этого постепенно стала вырисовываться история.

Однажды я прочитал историю, что в Австралии появилась новая пожарная команда, которая не тушит пожары, а спасает вещи, то есть спасает память. Возникла такая мысль: «Что бы я спас? Что могло бы быть в этой коробке, которую я вынес из дома, которого больше нет?

Главной темой спектакля стало Убежище. Детство — это убежище. Я имею в виду детство до первого травматического опыта, до того момента, когда у ребенка формируется понимание того, что мир — это небезопасное место. Наши ощущения от мира сегодня — это ощущения отсутствия безопасности. Вообще, ощущение того, что мы стоим на пороге какой-то катастрофы.

В основе спектакля нет пьесы. Но все же у него появилась литературная основа процессе работы?

Конечно, это истории, которые рассказали артисты, это тексты, которые сохранились из детства. Например, у некоторых сохранились школьные тетрадки за первый класс, прописи. Мы читали их, поражаясь красоте и гармонии этих текстов. Вот, например, был такой текст: «мир на всей Земле» на пол страницы. «Мир на всей Земле, мир на всей Земле, мир на всей Земле…. и мы читали, и чувствовали… не знаю, какое-то невероятное счастье было.
Я позвал композитора, Наталью Хрущеву. Предложил ей написать ораторию по детским прописям. Настя воодушевилась, написала очень красивую музыку. А еще сочинила реквием для детских музыкальных инструментов.

Когда мне было года четыре, мама оставила меня дома одного. Как всегда в таких случаях, она мне поставила пластинку. И в тот раз на пластинке было стихотворение «Рисунки на потолке». Я услышал его и разрисовал дома потолок. Не помню, как я это сделал, но, мне кажется, что тогда произошло что-то важное.

Среди вещей, которые артисты приносили, были и детские музыкальные инструменты. Я начал специально эти инструменты собирать, кое-что мы собрали, вспомнили еще другие, которых у нас не было, но которые в принципе бывают, и вот для этих инструментов написано музыкальное произведение.

Почему этот спектакль в афишах обозначается как спектакль «уникального жанра». То есть, его уже даже нельзя причислить к жанру документального спектакля? В чем особенность?

Жанр — это всегда какие-то границы. А наше стремление — хоть немножко границы расширить. Расширить границы собственного восприятия. Расширить для себя и для зрителя представление о театре. Представление о возможности коммуникации. Границы, конечно, раздвинуть очень сложно. Заявление, что я могу раздвинуть какие-то границы равносильно тому, что я могу поднять 300-килограммовую гирю. Я не могу этого сделать. Но очень хочется. В том числе, раздвинуть границы собственных возможностей. Сделать что-то… больше, дальше, сложнее, чувственнее, чем я делал до сих пор. Включить в это артистов — чтобы с ними тоже что-то произошло, что до сих пор не происходило. На мой взгляд — в этом возможность театра, которой как-то странно не пользоваться. Поэтому у этого спектакля нет жанра. Мне трудно на самом деле определить жанр, не только в этом, но и в любом другом своем спектакле. Да, этот спектакль основывается на документах, но дальше с этими документами происходят всяческие трансформации. Они происходят исключительно по тем законам, которыми мы их наделяем. Ограничения придумываем только мы сами.

Нет опасений, что без основы, классической структуры сюжета будет трудно удержать интерес зрителя? Или современный зритель уже подготовлен к экспериментам?

Откуда берется представление, что зритель идет в театр, чтобы увидеть что-то привычное? В редких случаях мы, например, пересматриваем одно и то же кино по 10 раз, но вообще-то мы ждем новинок. Нам хочется посмотреть премьеру. Почему если я увижу нечто, чего не ожидал, это непременно будет для меня плохо? Наоборот, увидеть что-то новое — это всегда интересно. Мы для этого путешествуем, тратим большие деньги, чтобы увидеть другие страны, что-то новое попробовать в еде, увидеть других людей. Мне кажется, человек — любопытное создание.

В отношении театра, думаю, наличие интереса к новому зависит от категории зрителя.

На мой взгляд, нет категории. Вообще, человеку свойственно любопытство. Разве в театре должно быть все как раньше, при бабушках? Почему? Мы же не ходим в театр, как в музей. Мир же движется. Меняется наше сознание, восприятие. Способы коммуникации поменялись. Мы не расстаемся с мобильными телефонами, гаджетами и никакой проблемы по этому поводу не испытываем. Но раз изменились способы коммуникации, изменились и способы взаимодействия, диалога между людьми. А мы же не можем забыть, что живем сегодня. И мы работаем с сегодняшним сознанием, поэтому абсолютно естественно, что в театр входит то, что составляет наше сознание.

photo StepanKiyanov-5239

О наградах

У вас номинация на «Золотую маску» за спектакль «Присутствие». Это дает какие-то новые перспективы работе? 

Ну, вы знаете, это ведь не значит, что мир был зеленый, а произошла номинация — и он стал фиолетовый. это просто процесс. Я работаю с театром. С одним, с другим. Ездил на разные фестивали с разными спектаклями. Мы уже были номинированы в прошлом году в номинации «эксперимент», но это была общая большая работа с Волкостреловым, еще при участии Александра Вартанова. В общем мир не меняется, продолжаешь работать. Возможностей сейчас более чем достаточно. Мне кажется, что сейчас любой, кто стремится что-то делать, знает, что он хочет сделать такую — возможность найдет.

Выходит, и сама награда не имеет для вас большого значения?

Это еще не награда, а номинация, но спасибо за оговорку. Имеет, конечно — как признание людей, которые занимаются театром, признание того, что твоя работа имеет значимость для театрального процесса. «Золотая маска» — это как бы срез определенного театрального процесса, который происходит сейчас в нашей стране.

о малом драматическом театре

Вы учились у Льва Додина. Поддерживаете сейчас отношения с вашим мастером?

Я бываю иногда в МДТ. Недавно совершенно случайно столкнулись с Львом Абрамовичем на выходе из театра и немного поговорили. Я ему рассказал, что еду в Новосибирск ставить спектакль. Он расспросил о чем, сказал, что знает, что мы делаем, читает о нас. Ну вот была такая короткая приятная встреча.

Вы не знаете, как он оценивает вашу нынешнюю работу?

Нет, не знаю, наверное, это сложно. Он читает о всех спектаклях, обо всем вообще, что происходит в театральном мире, но наших спектаклей он не видел.

photo StepanKiyanov-5259

Вы некоторое время работали после учебы в МДТ?

Это был пятый курс, еще не после окончания. Мы сделали курсовой спектакль и с этим курсовым спектаклем год проработали в театре. Но я не мыслил себя в МДТ. Работа там могла состояться только в качестве актера, а у меня все-таки были другие желания.

О планах

Как я понимаю, вы сейчас делаете постановки на разных сценах. В будущем нет желания где-нибудь осесть, или, может, организовать свой театр?

Вы знаете, театр — это структура, прежде всего. Очень много людей должно вместе работать для того, чтоб случился спектакль и для того, чтобы этот спектакль мог как-то играться, поддерживаться. Для себя я, скажем так, не вижу необходимости. Мне интересно, мне есть чем заниматься с государственными театрами. В каждом театре, где работаю, нахожу единомышленников.

Я давно для себя решил, что никогда никого не назначаю на роли. Я просто прихожу и начинаю с людьми знакомиться, общаться. И всегда получается команда, которая с удовольствием работает вместе. И это всегда очень приятно. Пока нет такой ситуации, которая бы меня подтолкнула делать какой-то независимый свой театр.

0 0 0 0 0




Вконтакте
facebook